Литература

Качкар и Раджаб

Качкар и РаджабБез сожаления прощался я с Чарджоу. Еще не наступил май, а в пыльных безлюдных улицах, где не на чем глазу задержаться, уже расплавлялся зной. И чрезвычайно хотелось веровать, что там, куда я торопился попасть, — в Хивинском оазисе — слово-то какое: «оазис!» — все будет смотреться совершенно по другому: и колоритная майская зелень, и прохлада арыков, и неповторимое очарование восточной старины…С оказией мне подфартило: в низовья Амударьи шел катер с баржей, куда меня и сосватали по знакомству. Нетрудно было представить, сколько новейших городов и поселков увижу я по берегам величавой Аму.Вспоминая, какие большие рынки встречались мне некогда на берегах Волги, я не колебался, что и тут встречу более гулкие торжища. Потому, взяв с собой из запасов всего только пяток пирожков с капустой, я настроился на приятное путешествие.Забегая вперед, скажу: прошел уже не один десяток лет с того времени, а я до мелких деталей помню это плавание…На барже верховодил грузный бородатый шкипер. Манеры его были копотливы, исполнены плюсы, а долгополый бухарский халатик и цветастый тюрбан на голове ярко дополняли обличье хана, каким я представлял его для себя по кинофильмам.— Качкар! — ткнул он себя в грудь кургузым, лоснящимся от жира пальцем.Намедни в гостинице я провел дурную ночь. В номере на двоих соседом моим оказался высохший, как мумия, бухгалтер передвижного зверинца. Придя из ресторана около полуночи, он жаждал поделиться со мной своими горестями:Буксирный катеришко, натужно урча, вынул нашу баржу на стремнину и поволок за собой. Заплескалась за бортом рыжеватая, неуемная Аму.Вторую половину команды звали Раджаб. Худенькому мосластому матросу чуть исполнилось восемнадцать. За этот период времени он успел окончить три класса исходной школы и вволю попасти овец, зарабатывая на пропитание большенный семьи. Самой священной мечтой его было пойти в армию. Было бы плохо, если бы мы не отметили то, что там, молвят, обучат грамоте и можно играться в футбол.— Нет, так жить не можно! — скрипуче возвещал он. — Так жить — лучше совершенно не жить. Ты слушай! Удав был — сдох — списали. Волк был — сдох — списали. И ездим, и ездим. Что осталось?.. Одни убытки…— Письмо пишешь? — спросил я. Конечно же, все мы очень хорошо знаем то, что заместо ответа он протянул мне тетрадь, где вкривь и вкось толпились буковкы российского алфавита, время от времени сливаясь в слова.— Пиши, — попросил он.— А что писать?— Сам знаешь.В конечном итоге я имел наутро хворую голову и сонливость, которая не развеялась даже на барже. Самое время было отоспаться.Когда я вошел в каюту, Раджаб посиживал на собственной кровати с затрепанным томиком рассказов Чехова на коленях и тискал в длинноватых костлявых пальцах огрызок карандаша.Я задремал под его бормотанье, а очнувшись, услышал:— Нет, ты задумайся. Как жить? Удав был — сдох — списали. Волк был — сдох — списали. Тигр был…— Сдох, списали, — через дрему дал подсказку я.— Справедливо говоришь. А что имеем в конечном итоге?..Я написал три слова: «Дверь, река, небо» и предложил прочесть их. Как бы это было не странно, но раджабу были известны все буковкы, не считая одной. Целый час я пробовал разъяснить ему, что такое мягенький символ, которого не было в туркменском, и когда в конце спросил, что же это все-таки за буковка, он отрадно сказал: «Мягкий булочка».Вошел Качкар, покосился на наши старания и буркнул, стукнув себя полбу:— Девяносто девять.Когда Качкару надоели наши старания, он взором отослал матроса на палубу и завел со мной беседу о том, как ценят на реке его опыт. Таковых ветеранов, как он, которые плавали по Амударье еще до войны, в пароходстве практически не осталось.Разумеется, по его убеждению, в голове у матроса не хватало 1-го винтика до 100, так что зря растрачивать с ним время. Я же убежден был, что все дело в умении разъяснить урок, и настойчиво пробовал достигнуть собственного.— Означает, нравится работа? — спросил я.Он поморщился, ответив, что заработки стали совершенно хилые, и вдруг ожил, вспомнив, как жил тут в войну. В низовьях реки муку брал за 100 рублей килограмм, в верховьях продавал за тыщу. Виноград в верховьях тоже дорогой был. Набьет им, бывало, полную каюту, сам на палубе движется.У меня в очах потемнело. И даже не поэтому, что сам я мальчиком в то суровое лихолетье откатывался с массой беженцев через эту пустыню в глубь страны и, быть может, кто-то из числа тех сострадательных соседок по купе, что делились со мной скудными запасами, погибали позже тут от голода на виду у жиреющего на чужом несчастье Качкара.— На фронт не брали? — спросил я.— Для чего на фронт?.. Военкому сунешь, сколько нужно, — и никакого фронта. Вообразите себе один факт о том, что вот жизнь была! — воодушевленно засверкал он очами. — Бабы голодные вповалку лежали. Какую хочешь выбирай. Сала, водки приобретешь за деньги — и в каюту.— Так «какую хочешь»? — недоверчиво переспросил я.— Какие упорные — с голоду подыхали. Где к берегу пристанем, там ночкой и хоронили. Вай, сколько хоронили…Сам хвастливый цинизм его, неприкрытое торжество тупой сытости так и навязывались на оплеуху. Но не привык я выяснять дела таковым образом

Стр: 1 2 3

Поделись своим мнением

Отправь комментарий

Подписаться на комментарии без отправки сообщения

© 2010 Creative Cube. Все права защищены.

По всем вопросам обращайтесь по адресу info@creativecube.ru